Хорошо знакомый немцам коньяк кроссворд

Book: Кроссворд для нелегала

Словно это его хороший знакомый или друг. Дома все хорошо, мама здорова и шлет тебе сердечный привет. На днях уже пойду .. В ноябре немцы захватили Ростов. Город притих, затаился, жил ожиданием. Пронский накрыл на стол, и весь вечер они пили французский коньяк, который принес гость. Впрочем, мне, архитектору и строителю по образованию, хорошо известно, что С этим же проклятым немцем мы ехали примерно с одинаковой Витек в полном восторге рассказывал знакомым, что в такой аварии- развлекухе .. Мартуся коньяк не выносит, пить отказалась, держалась за разбитый. хорошо известный в Англии коньяк. коньяк, созданный в Англии. МЕТАКСА. хорошо известный в Греции коньяк. ХЕННЕССИ. хорошо знакомый немцам.

Может, он просто сумасшедший? Но тогда откуда он знает мою фамилию? Да и не только мою. Ведь и Постников и Михайлов на самом деле работали когда-то вместе со. Неужели выплыла какая-то еще довоенная связь? Но когда он вошел в кабинет начальника Калининского областного управления, тот не удержался от одобрительного возгласа: В просторном кабинете еще горела настольная лампа, хотя на улице был день.

Полковник невысокий, худощавый, с землисто-серым от бессонной ночи лицом говорил быстро, слегка заикаясь. Капитан Капустин записывает его показания. Они направились вдоль длинного коридора, дошли до нужной комнаты, полковник открыл дверь и жестом пригласил Забродина войти. Увидев начальника, сидевший за письменным столом капитан встал. Вслед за ним вскочил со стула молодой парень. Забродин внимательно вгляделся в. Светлые непричесанные волосы, круглое курносое лицо, серые.

Но, к сожалению, незнакомый. Что вы хотели мне сообщить? Комкая в руках старенькую кепку, Красков неуверенно проговорил: Это было просто невероятно! Забродин отчетливо, точно это было вчера, вспомнил прошлое, конец года, когда он был только зачислен сотрудником НКВД. Осень в том году наступила рано. Капли дождя, смешанные с рыхлым снегом, монотонно стучали о подоконник. Снег тут же таял. Может быть, о Московском университете, который он должен был по призыву комсомола не так давно оставить?

Или о своей трудной работе в НКВД, где он теперь служил? Забродин промерз, закрыл окно и собирался уже идти домой, но его потребовал к себе начальник, майор государственной безопасности Крылов. За те несколько дней, что Забродин его не видел, Крылов осунулся и выглядел нездоровым. Так прошло несколько минут. Молчал Крылов, молчал и Забродин. Наконец Крылов резким движением отодвинул от себя бумаги: На мгновение Забродин почувствовал себя студентом на экзамене.

Сразу вспомнилась зеленая папка, которую внимательно штудировал. Потом вопросительно посмотрел на Крылова, надо ли продолжать. Теперь будете помогать Михайлову. Вы с ним знакомы? Крылов вызвал Михайлова и представил Забродина: Введите его в курс дела и дайте поручение.

Забродин слушал этот разговор, ничего не понимая. Забродин решил при случае подробно расспросить Михайлова, но последний его опередил. Утром, передавая Забродину толстую папку, Михайлов предупредил: Читайте внимательно и побольше спрашивайте. Чтоб все было ясно! Не успел Забродин дочитать страницу до конца, как вопросительно вскинул глаза на Михайлова. Михайлов оторвался от дела и спокойно ответил: В прошлом сельский учитель, Петр Васильевич Михайлов говорил неторопливо.

Его мягкая речь сразу располагала к нему собеседника. Работать с ним было легко и. Закончив писать, Михайлов позвонил по телефону: Забродин уставился на дверь. Через несколько минут в кабинет постучали. Вслед за конвоиром в двери показался высокий молодой человек. Арестантские штаны и куртка сидели на нем несколько мешковато.

Но, несмотря на эту одежду, чувствовалась сила и спортивная тренировка. Темные волосы, крупный с горбинкой нос и большие задумчивые глаза… Позади Пронского стоял второй конвоир; ведь преступник опасен и силен. А Михайлов почему-то расспрашивает его о самочувствии. Словно это его хороший знакомый или друг. Между тем Михайлов заказал по телефону чай с бутербродами, и, когда принесли, они втроем чаевничали, говорили о том о сем. Потом Михайлов достал из шкафа обычную почтовую открытку, флакончик с жидкостью и, передавая Пронскому, сказал: Вот текст для тайнописи.

Только теперь до Забродина дошло: Набор рабочей силы производится. Нужны заявление, паспорт и еще справка с прежнего места работы. И, не поднимая головы, спросил: Вскоре открытка была готова. Михайлов поднес ее к свету, повертел из стороны в сторону и сказал: Пронский написал быстро, прочел вслух: Вот и лето на исходе. Я весело провела в Крыму время и только недавно возвратилась в свою маленькую комнату. Дома все хорошо, мама здорова и шлет тебе сердечный привет.

На днях уже пойду на работу и увижу своих милых подруг. Вероятно, женской психологии вас не обучили? Забродину поручили готовить документы для поездки в Ростов. Михайлов должен был разработать план командировки, продумать, как и где поселить Пронского в Ростове: Куда устроить на работу: Что для нас наиболее выгодно? Как организовать встречу Пронского с матерью? В Ростове или в Новочеркасске? Михайлов вызывал Пронского с утра.

Он приходил все более оживленный. Его усаживали за отдельный столик, давали газеты, книги… Пронский читал запоем. Наконец наступило время отъезда: К вечеру, пообедав и переодевшись в гражданский костюм, Забродин приехал на службу и зашел в кабинет Крылова. Там уже находился Михайлов. Когда Пронского брали, он стрелял. К счастью, не успел… Так что смотрите… Пока мы знаем его только в условиях заключения. Какие новые качества в нем проявятся? Никто предугадать не. И ни в коем случае даже малейших признаков недоверия!

Надеюсь, вы меня понимаете… Михайлов кивнул головой, а Забродин ответил: Забродин отправился за Пронским в кабинет начальника тюрьмы. Ввели Пронского, и Забродин его не узнал. Теперь он был одет в темно-синий бостоновый костюм, светлую рубашку с галстуком, черные полуботинки. Можно было принять его за молодого инженера или врача. Однако несколько месяцев, проведенные в заключении, наложили на Пронского отпечаток: Как ни старался Пронский держать себя непринужденно, чувствовалось, что он волнуется.

На улице моросил мелкий дождь, асфальт блестел, в лужах тускло отражались фонари. Владимир усадил Пронского в автомашину, а сам остался у парадного.

Начальник тюрьмы, прощаясь с Владимиром, кивнул в сторону их спутника и сказал: Подошел Михайлов, и они отправились на вокзал. До отхода поезда оставалось полчаса. В открытое окно машины врывался прохладный воздух ночной Москвы. Михайлов взял места в мягком вагоне. Забродин и Пронский заняли верхние полки, Михайлов — нижнюю.

Все быстрее побежали яркие огоньки фонарей. Скоро городские огни скрылись, и за окнами все погрузилось во тьму. Забродин влез на полку и с наслаждением вытянулся.

Пронский забрался на свою, и по выражению его лица Владимир понял, что он тоже доволен. Только под потолком остался гореть ночник. Он не мешал спать. Спал он час или два. Только среди ночи неожиданно почувствовал, что кто-то надавил на край его постели. Открыл глаза — все так же тускло падал синий свет сверху, вагон слегка подпрыгивал на стыках рельс и мягко поскрипывал.

Забродин не сразу разобрался, где он находится, а когда, через секунду, опомнился, увидел, что постель Пронского пуста. Пронский надевал пиджак, видимо, готовясь выйти из купе. Тут же тихо приоткрыл дверь, вышел в коридор и снова задвинул. Пронский вышел по своим делам, неуместный вопрос может создать впечатление, что за ним следят, ему не доверяют!. Разве окликнул бы он Михайлова? И в голову не пришло. Где-то вдали щелкнул замок: И все же тревога закрадывалась в душу: Михайлов, заметив его смятение, подал знак рукой, чтобы он не поднимался.

Забродин повернулся на спину. Дождь равномерно постукивал по крыше вагона. Пронский все не появлялся. И беспокойство возвращалось, как зубная боль.

Забродин снова посмотрел на Михайлова. А может быть, полустанок? Если Пронский захочет, то и на такой скорости соскочит. А там — шагай до рассвета в любую сторону.

Будет бродить по просторам Родины диверсант, шпион! Владимиру кажется, что прошло полчаса, если не. И в этот момент он вспомнил сочувствующий взгляд и слова начальника тюрьмы, которым тогда не придал значения: Владимиру стало не по. Вероятно, так… Хотели нанести удар врагу и просчитались. Неужели Пронский все эти дни прикидывался? Его провести еще не трудно, он новичок в этом деле. Как же Пронский обвел их?

Выходит, он тонкий артист! Принимать решительные меры, чтобы Пронский не ушел далеко! Михайлов тоже откинул одеяло, сел, посмотрел на часы и сказал: Тихо приоткрылась дверь, и сквозь щель в купе проник свет. Владимир лежал с закрытыми глазами, по лицу скользнул свет. Пронский забрался на полку, и через несколько минут раздалось его спокойное дыхание. Забродин потянулся, отвернулся к стенке и заснул. В Ростов приехали рано утром. Было по-осеннему свежо, день обещал быть солнечным.

Они поднялись на третий этаж, администратор открыл номер и передал ключ Михайлову. Большая стеклянная дверь, завешанная ажурной гардиной, вела на балкон. Высокий тополь, прислонившись к ограде балкона, прикрывал комнату от зноя. Посреди комнаты — круглый стол с пестрой скатертью. Над ним — большая хрустальная люстра. У стены никелированная кровать с белоснежным покрывалом, на письменном столе телефон — чисто, уютно.

Вторая комната, вход в которую завешен тяжелой портьерой, выглядела поскромней: Небольшое окно в переулок. Привели себя в порядок после дороги и стали обсуждать, что делать. После завтрака Михайлов и Постников отправились в областное управление, а Забродин и Пронский решили погулять по городу.

Они прошли по холмистому Буденновскому проспекту, забрели в городской парк, еще зеленый, со множеством ярких южных цветов. Издали рассматривали здание нового ростовского театра, построенное в виде большого трактора.

И совершенно неожиданно, показывая на спешащих людей, с какой-то горечью спросил: Что им нужно в жизни? Что вы имеете в виду? Когда я поступал в Московский университет, то хотел стать ученым и сделать открытие, которое двинуло бы вперед нашу технику, ускорило бы развитие науки, промышленности и тем самым принесло бы пользу народу… Не знаю, поймете ли вы, но это действительно так!

И если я оказался здесь, то под влиянием. А зачем, почему, что будет дальше? Не знаю… Когда Забродин и Пронский вернулись в гостиницу, Михайлов уже ждал. Даже во время перехода через границу! Может быть, не надо видеться? Он резко поднялся со стула и ушел в ванную комнату. Забродин и Михайлов переглянулись: Пронский сам не. Они договорились спать по очереди — чем черт не шутит. Первую половину ночи должен был бодрствовать Забродин. Ему уже приходилось стоять часовым на посту.

Два-три часа — не трудно. Там можно двигаться, разминаться, разгонять сон. И ждать, когда придет смена… Ночью же в гостинице, в одном номере, не устроишь дежурство в несколько смен. Забродин не представлял, как трудно лежать в постели, когда нельзя шелохнуться, когда потушен свет и нужно создавать видимость сна. Рядом с кроватью Забродин поставил стул и на него сложил одежду. Маузер и часы сунул под подушку. Шторы на окне умышленно не задвинули, чтобы в комнату падал хотя бы отраженный свет уличных фонарей.

Но освещение было настолько слабым, что Владимир не мог разглядеть даже свой костюм на спинке стула. Забродин передумал обо всем, что было сделано за эти дни. Вероятно, еще не спят. Становилось все труднее лежать неподвижно, поза казалась неудобной, ноги стали затекать.

Владимир осторожно посмотрел на светящийся циферблат часов: Медленно повернулся на правый бок и на минуту затих. Посмотрел в сторону окна. Кроме сероватого прямоугольника проема, ничего не. Почему произошла перемена в настроении?

Странно… А может быть, пустяки? Забродин помассировал пальцами веки. Когда глаза стали снова закрываться, тихо повернулся и лег на спину. Опять потер веки, лоб. Поднес к глазам часы: Михайлова нужно будить в половине четвертого. Еще три с половиной часа! Вдруг он услышал скрип, Забродин притих… Показалось? По-прежнему темно, даже стало темнее, видно на улице погасили фонари. Он мог различить лишь проем окна.

Михайлов лежал на кровати рядом, Владимир слышал его ровное дыхание, какое бывает только во сне. Скрип не повторился, но Забродин лежал в напряжении. И вдруг снова, едва слышно. Пол, хотя и собран из добротного дубового паркета, но от времени рассохся и кое-где поскрипывал.

Забродин различил мягкие шаги. Осторожные шаги босого человека. Они делались отчетливее, приближались к двери в их спальню. Владимир уже отчетливо их различал: Если он что-либо задумал, это вынудит его на крайние действия.

Потребуются решительные меры и с их стороны. Тогда бесславно закончится дело, на которое затрачено столько усилий и возлагались большие надежды!

Михайлов часто говорил о выдержке. Нужна выдержка во что бы то ни стало! Но где тот предел, до которого нужно проявлять выдержку и за которым будет непоправимое ротозейство?! Может быть, слушает, спят ли? Он никогда в жизни не был на охоте, но, вероятно, в таком же состоянии находится охотник, выжидающий в засаде хищного зверя. Вот переступит порог, сделает один шаг!

А что делать, если Пронский нападет? Пронский стоял у порога. Сколько времени продолжалось это, Владимир не. Внезапно шаги стали удаляться. В любую минуту может вернуться! Заскрипела кровать, и все замерло. О сне Забродин теперь уже не. Когда Забродин проснулся, было светло. Через приоткрытые створки окна с улицы доносились дребезжание трамвая, гудки автомашин.

Генерал бросил в портфель папку, полученную от замдиректора ФСБ, и, старясь держаться подтянутым, распрямив плечи, перешел улицу. Это наедине с самим собой Федор Филиппович мог позволить расслабиться, с подчиненными же он держал себя так, будто его не могли одолеть никакие болезни. Служебная квартира Сиверова располагалась в старом жилом доме.

Жильцы подъезда знали лишь, что в ней находится мастерская какого-то художника. Глеба Сиверова можно было представлять кем угодно — художником, журналистом, рабочим, писателем. Он обладал универсальным лицом, в котором каждый был волен разглядеть что угодно: Скажи кому-нибудь, что Глеб — преступник, отсидевший десять лет за убийство, поверили бы и. Такая внешность удобна — захочешь, на тебя обратят внимание, а пожелаешь — никто тебя и не заметит.

Потапчук преодолел шесть высоких этажей без единой передышки и, остановившись у металлической двери, прислушался к биению сердца. Генерал прошел в большую комнату. Она многим напоминала мастерскую художника, если не считать, что в ней не было ни единого холста, ни единой картины.

Подиум, застланный полотном, лампы, укрепленные на кронштейнах, ими при желании можно было высветить любую точку помещения. Компьютер, немного книг на деревянной полке и, конечно же, музыкальный центр и стойка для компакт-дисков.

Но вы-то знаете, что я не художник. К тому же теперь художник может работать и на компьютере, без красок. Глеб широким жестом указал на потухший монитор и тут же спросил: Глеб подхватил пульт дистанционного управления и через плечо направил его на музыкальный центр. Войди в мое положение, меня обязали не разглашать тебе подробности, просто указать цель. Но для этого сгодился бы банальный киллер.

А тогда решай. Федор Филиппович с готовностью распахнул папку, полистал и вытащил большого формата портрет, отпечатанный на цветном принтере. Перед Глебом был портрет мужчины типично восточной внешности: Большую часть жизни провел в Афганистане, в боях, если и участвовал, то как командир.

В атаку не ходил, в окопах не сидел. Даже если ты назовешь его имя, я не удивлюсь, наоборот, это многое объяснит мне Возможно, ты уже встречался с ним? Скажите, Федор Филиппович, какое из предположений, сделанных мною, более всего удивило вас? Во время афганской войны поддерживал наших, занимал большие должности, но умел ладить и с душманами. Никогда не лез вперед, не светился. После вывода советских войск перебрался в Москву. Омар был ценным клиентом для ГРУ, для внешней разведки, ему доверяли и доверяют в арабском мире, особенно в Палестине и в Ираке.

Благодаря ему в восьмидесятые годы наше правительство легко переправляло на Восток партии оружия. Когда у нас начался дикий капитализм, Омар круто поднялся.

Его друзья из Афганистана быстро сообразили, что лучшего места для отмывки денег, чем Россия, не придумаешь. Русские фирмы готовы перечислять деньги полтора к одному, для того чтобы обналичить безнал. У наркоторговцев другая задача — наличные деньги превратить в банковский счет. Омар поставил дело на широкую ногу. Сегодня по Москве и России ему принадлежат пять супермаркетов, восемь крупных магазинов, сеть заправок на юге, даже несколько региональных газет и, подозреваю, еще многое, о чем ФСБ даже не догадывается.

Но это лишь видимая часть, хотя и ее Омар особо не афиширует. Только избранные люди в тех же супермаркетах знают, кому они принадлежат на самом деле. Основной же его промысел — торговля российским оружием. Насколько я понимаю, он занимается этим с молчаливого благословения нашего правительства.

Мы не можем официально вести торговлю оружием с воюющими странами, а Беларуси в международном плане терять уже нечего. До этого Омар проводил сделки чисто, но если бы его и накрыли, то к России претензий не предъявишь.

Ответ у чиновников был заготовлен: Помнишь, когда расстреляли в Париже автобус с английскими туристами? И второй террористический акт — взрыв в Чикаго, в супермаркете. Американцы сейчас готовят документы и через три недели потребуют от России выдачи Омара шах-Фаруза.

Пойти мы на это не можем. Во-первых, Советское правительство предоставило ему гарантии безопасности, когда он переезжал в Москву, во-вторых, выплывут на белый свет не только подробности по сделкам с оружием советского производства, но и выяснится, что мы до сих пор подбрасываем оружие палестинцам, переправляем его в Ирак.

Омар не должен попасть в руки американцев, и не потому, что там его ожидает электрический стул, просто мы не можем поставить под удар правительство России. Но при чем здесь я? Во-вторых, мы не можем устранить и даже арестовать его официально, в-третьих, мы не можем допустить, чтобы его ликвидировали в России, это сразу же спровоцирует ненужную шумиху — за месяц до того, как Омара затребуют западные правительства по обвинению в подготовке терактов, его убьют в Москве?

Нет, Глеб, есть единственный способ повернуть дело так, чтобы комар носа не подточил. Омар редко покидает Москву, наверное, все вышеперечисленное он понимает не хуже нас с. На протяжении будущего месяца Омар всего один раз покинет пределы России, вот тогда ты и должен убрать.

Если устранение Омара произойдет на территории Беларуси и это будет выглядеть как криминальная разборка или же как несчастный случай, считай, ты вытащишь Россию из еще одной выгребной ямы прошлого. Потапчук принялся раскладывать на журнальном столике документы. Сиверову даже пришлось переставить кофе на подиум.

Потапчук, увлекшись, не выпускал сигарету из зубов. Он уже позаимствовал вторую из пачки Сиверова. В ней он проживет весь фестиваль, если, конечно, не передумает. Кстати, номер певички с ним на одном этаже. Я не могу себе позволить очеловечивать врага. Ее перегонят в Витебск. Программы пребывания Фаруза я не знаю, и вряд ли она существует.

Держи расписание концертов и приемов. Если хочешь, я могу организовать тебе приглашение на каждый из. Сиверов задумчиво перебирал бумаги, складывал их в одному ему ведомом порядке.

Хорошо знакомый немцам коньяк

Информацию взяли из подбора — то, что имелось в ФСБ. Ведь только вчера американцы специально организовали утечку из своего ведомства, чтобы мы смогли успеть убрать Омара. Потапчук помедлил и неуверенно предложил: Я не знаю, зачем он едет, с кем встречается, но главное, Федор Филиппович, мне придется действовать в экстремальных условиях. Народа во время фестиваля набьется выше крыши.

Теперь и до Потапчука дошло, какую подставу ему учинил замдиректора ФСБ. В программе значилось, что в один из дней фестиваля на сцене появятся сразу три президента: России, Украины и Беларуси. На курок, как говорите, вы, я нажать смогу, и Омар будет мертв. Но после этого начнется что-то невообразимое: Я, конечно, умею многое, но в службу охраны глав государств набирают не последних идиотов. И конечно же, Федор Филиппович, день, когда президенты встречаются, никому не известен заранее.

Одни меры предосторожности порождают другие, а в результате может сорваться хорошо задуманная операция. Информации вы не получите. Генерал Потапчук сидел, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть Сиверова. Тот молча курил, выпускал колечки дыма, пытался нанизать их на сигарету, иногда просто любовался их извивами. Когда долго чего-то ожидаешь, поневоле начинаешь прислушиваться к собственному организму, а если лет тебе порядочно — что-нибудь да обнаружишь.

Сперва Потапчук ощущал свое сердце, билось оно сносно, но не так часто, как в молодые годы. И потихоньку генерал стал забывать о нем, зато стала ныть рана, полученная три года тому. Генерал вообще поражался, как тогда он остался жив. Если бы не упал головой в снег — лежать бы ему сейчас на кладбище или, что хуже, в больничной кровати, пребывая в состоянии овоща.

Обнаружили его лишь через полчаса после остановки сердца. И если бы не свалившаяся шапка, не двадцатиградусный мороз, не снег, охладивший мозг и сохранивший его от омертвения… Потапчук поежился, представив себе леденящую душу картину: Боль была сперва слабой, еле ощутимой, но коварной, нараставшей, подступавшей толчками. Сиверов пропустил ответ мимо ушей: Потапчук торопливо схватил бумагу и ручку.

На память, подпорченную прожитыми годами, он не надеялся. Ослепляющая граната, лучше три штуки. Магнитная мина, эквивалентная килограмму тротила, с электронным управлением. Ботинки — сорок шестого размера, при ходьбе они не должны издавать ни звука.

Потапчук автоматически записал и. Не дописав до конца, Потапчук вскинул голову и уставился на Сиверова. Вы слишком мне доверяете, Федор Филиппович. Вычеркивайте боевую машину пехоты. И если вы закажете униформу и ботинки, то нетрудно будет понять, что они предназначены для. Пусть думают, будто я два метра ростом и ношу сорок шестой размер.

Как ты решил его убрать? Номер в гостинице закажите за два дня до фестиваля. Документы получишь через неделю. Никуда из Москвы не уезжай, будь на месте. Если понадобится, я тебя отыщу. Потапчук с отвращением загасил недокуренную сигарету. Во рту горчило, голова кружилась. Сиверов пожал генералу руку, и Потапчук вышел на лестничную площадку. Шофер дремал в машине, откинув спинку сиденья. Он даже не сразу проснулся, когда Потапчук постучал в стекло.

Я уж как-нибудь дойду пешком. Надеюсь, тебя сегодня больше никто не потревожит. Сказав это, Федор Филиппович заложил руки за спину и пошел по улице. Тучку согнало ветром, и ярко засияло солнце. Только тогда Потапчук вспомнил, что забыл солнцезащитные очки на вешалке у Глеба Сиверова.

Он знал, что в нем нет ни сигареты, но есть вещи, к которым привыкаешь и без них чувствуешь дискомфорт. Плоский, на один ряд сигарет, серебряный портсигар покоился на месте. Но рядом с ним отыскались и очки, хотя генерал точно помнил, что повесил их на вешалку. Пересменка на таможне только началась, и те, кто не успел пересечь границу, коротали время: Люди здесь собрались в основном привычные челноки, дальнобойщики, мелкие бизнесмены.

Обе смены белорусских таможенников собрались во времянке. Здание терминала с восточной стороны еще достраивалось. Отбывшие смену переодевались в штатское, прибывшие — надевали форму.

Начальник новой смены Козлеятко переоделся раньше. Грузный мужчина с благородной сединой, в форме, он смотрелся внушительно. Люди, плохо знавшие его, испытывали при встрече с ним беспричинное волнение Даже кристально чистым туристам, не везущим через границу ничего запрещенного, тут же мерещилось, что их ссадят с автобуса, потому что в чемоданах непременно отыщется контрабанда.

Бывают такие люди, которые одним своим видом умеют внушать почтение и трепет. Но стоило повнимательнее и непредвзято заглянуть Козлеятко в глаза, как тут же становилось ясно: Глаза у него бегали, как у всякого воришки, укравшего больше, чем ему положено. Обычно на таможне работают не больше трех лет, а затем уходят в легальный бизнес. Иначе накопленное богатство трудно спрятать от посторонних глаз. В Ошмянах Козлеятко жил в простом деревянном доме, доставшемся ему еще от отца, но успел возвести два коттеджа по другую сторону границы, в Литве.

Их обживали его сыновья с невестками. Козлеятко служил на таможне уже третий год и начинал подумывать, куда бы ему вложить деньги. Начальник смены стоял на крыльце вагончика времянки и курил. Сигарет, как и спиртного, он уже давно не покупал, все приносили ему прямо на дом. Вереница машин растянулась почти до горизонта, и таможенник обреченно вздохнул.

Как всегда, везет контрабандную водку. А вот с водителя белого микроавтобуса можно поживиться и соткой — челноков катает. За рулем сидел худощавый мужчина лет сорока пяти, по-модному небритый, в дорогой, но безвкусной одежде. Сразу чувствовалось, что человек всю жизнь проходил в форме и теперь никак не научится носить костюм.

Мужчина ступил на асфальт и, приложив козырьком ладонь к глазам, глянул. Идти полтора километра пешком ему не улыбалось, да и бросать машину на произвол судьбы — не. Он забрался в салон и, вытащив из перчаточного ящичка машины пачку долларов, принялся на коленях методично отсчитывать купюры. Когда соток набралось ровно тридцать, он туго свернул их в трубку и перетянул черной аптекарской резинкой. Завернул в газету, аккуратно закрутил концы, отчего денежный сверток стал похож на большую конфету.

После этого мужчина круто вывернул руль, и джип сполз с пологого откоса. Среди кустов и молодых сосенок петляла не то дорога, не то тропинка, вся в выбоинах, в лужах. Машина, поскрипывая и раскачиваясь, ползла вдоль шоссе, уставленного автомобилями. Наконец впереди показалось проволочное заграждение. Мужчина заглушил двигатель и забрался по откосу к сетчатому забору.

Неподалеку виднелась времянка таможенников. Как назло, на крыльце никого не оказалось. Пару раз мужчина неуверенно крикнул: Но внутри вагончика играло радио, и никто его не услышал. Тогда он насобирал пригоршню шишек и стал их бросать. С третьей попытки удалось попасть в окно. Таможенник, чья широкая спина виднелась в окне, обернулся и нехотя свернул веер карт. Ошмяны городок небольшой, и люди, что-то значащие в его жизни, знают друг о друге.

Но условности соблюдать приходилось. Он неторопливо проследовал на крыльцо и приветственно помахал небритому мужчине за сетчатым забором. Стекло разобьешь — вставлять заставлю. Таможенник погрозил визитеру пальцем, при этом довольно улыбнулся. Козлеятко вплотную подошел к забору и поздоровался с Леонидом Новицким, бизнесменом из Минска. Поскольку ячейка в проволочной сетке была мелкая, здороваться пришлось не пожатием руки, а сцепив указательные пальцы.

Рука таможенника красноречиво искала в сетке ячейку покрупнее. Новицкий изловчился и просунул в дырку сверток с деньгами. Совсем ты меня разоряешь. Такса существует, мне с литовцами делиться. Козлеятко говорил так для порядка. На той стороне границы в таможне служили отнюдь не литовцы, а те же белорусы и поляки, что и с восточной стороны. Многие из них являлись родственниками друг другу. Литовцем по паспорту был лишь начальник смены, да и тот носил подозрительную фамилию Баранаускас, Местные старожилы утверждали, что еще его дед по паспорту был Барановым.

Тутой скруток спрятался в широкой, как совковая лопата, ладони белорусского таможенника. Расстались они полностью довольные друг другом. У Козлеятко было не много таких хороших клиентов, как Новицкий. Обычно деньжата обламывались по мелочевке. Объявился Леонид на пограничном переходе год назад и сразу же предложил выгодную схему: Первое время Козлеятко удивляло направление, в котором Новицкий возит мебель: Обычно же возили с запада на восток.

Новицкий пристроился за машиной с дипломатическими номерами и мчался по шоссе со скоростью сто двадцать километров в час. Гаишники с радарами радостно выбегали на шоссе из своих укрытий, но потом зло матерились: За компанию проскакивал и Леонид. Бизнесом Новицкий пытался заняться уже давно — с самого конца перестройки.

Бывший офицер, прошедший Афганистан, с распадом Советского Союза оказался не у дел. Он пробовал изготавливать надмогильные памятники, торговать фруктами, мороженой рыбой. Но стоило ему чуть-чуть развернуться, как тут же, словно стервятники на падаль, слетались контролеры и налоговики. И чем больше Новицкий платил, тем больше становилось желающих. В конце концов, чтобы совсем не прогореть, приходилось свертывать дело и начинать новое. А освобожденную им нишу уже занимал кто-нибудь из родственников чиновников, наславших на него проверки.

Но Новицкий был упрям. Полтора года тому назад он решил торговать мебелью. Возил дешевую белорусскую мебель в Литву, где сбывал ее процентов на тридцать дороже. Закон старался ни в чем не нарушать, документы оформлял правильно, налоги платил исправно. Кое-что оставалось ему и на жизнь. И в тот момент, когда бывший советский офицер смирился с мыслью, что уже никогда не сумеет круто разбогатеть, а будет довольствоваться крохами, в его небольшой офис на окраине Минска зашел несколько странного вида человек.

То, что пришедший не славянин, Новицкий понял с первого взгляда: По-русски Омар говорил правильно, слов не коверкал, хотя и чувствовался легкий акцент. Вместе с тем в его разговоре присутствовал и типичный московский говорок. Слово за слово, выяснилось, что Омар — афганец, перебравшийся после ухода советских войск в Москву.

Немного странно было видеть перед собой человека из страны, с которой ты сам воевал. Омар рассказал, что тоже занимается мебельным бизнесом и хотел бы объединить усилия. На многое Новицкий не рассчитывал, но, когда Омар изложил свои условия, у Леонида глаза округлились. Самому ему почти ничего не нужно было делать. Мебель за свои деньги покупал афганец, грузил ее в фуру в Москве и пригонял в Беларусь.

Трейлер доставлял фуру в Клайпедский порт и тут же возвращался в Минск. За каждый рейс Омар предлагал Новицкому десять тысяч долларов.

Три тысячи уходили на взятку, полторы тысячи на транспортировку, еще пятьсот приходилось отдать как таможенную пошлину, полторы тысячи съедали офис, налоги. В результате каждую неделю у Новицкого на руках оставалось три с половиной тысячи долларов. Когда Леонид проработал с Омаром три месяца, то почувствовал вкус больших денег. Приятно радовало и то, что, всяческие проверки и бандиты улетучились как по мановению волшебной палочки.

Леонид осторожно поинтересовался у афганца, почему, собственно говоря, тот не может сам дать взятку таможеннику и найти белорусский трейлер. Афганец улыбнулся и похлопал бывшего советского офицера по плечу: Восточных людей — азиатов — у вас не любят. Одно дело, когда взятку дает свой, славянин, а другое, когда деньги пытается втюхать лицо нерусской национальности.

Поверь, деньги я тебе зря не плачу. Он чувствовал, что у Омара многое схвачено. Возможно, кроме мебели, он переправляет через границу и небольшие партии наркотиков. Но если хочешь получать большие деньги, то приходится поступаться и принципами. К тому же Новицкий одинаково не любил и прибалтов, и мусульман. До Минска от границы Новицкий домчался за два с половиной часа, благо, не надо было ехать через весь город: Офисом одноэтажную хибару из силикатного кирпича мог назвать только неисправимый оптимист.

Когда-то тут располагался приемный пункт стеклотары, но он Новицкого вполне устраивал. Здание на двадцать квадратных метров и огороженная площадка — склад. Омар скучал, сидя за письменным столом. Афганец забросил на столешницу ноги, обутые в дорогие ботинки. Новицкий каждый раз изумлялся: Фура, прибывшая из Москвы, стояла на площадке. Омар с недоверием взглянул на часы: Омар уступил хозяйское кресло Новицкому. Документы, прибывшие с фурой, из которых следовало, что она загружена мебелью московских производителей, Омар спрятал в портфель.

Новицкий составил новые накладные. По ним получалось, что фура загружена полуфабрикатами белорусского производства. Сделка между афганцем и белорусом никогда не составлялась документально: Компаньоны еще успели посмотреть последние новости по старому, купленному на барахолке, телевизору, когда подъехал заказанный Новицким трейлер.

Баранчук, хоть и было ему уже пятьдесят лет, лелеял мечту начать собственное дело — скопить денег и купить микроавтобус, возить на нем челноков в Россию, Польшу и Литву. Потому и рвался работать с фирмой Новицкого: Баранчук привычно, не дожидаясь хозяина, подогнал трейлер под фуру, закрепил ее, и только собрался зайти в офис, как навстречу ему вышли Омар и Леонид. Омара Баранчук видал редко, раз пять за все время, но знал, что это именно тот человек, который дает ему работу.

Шофер и афганец вместе обошли фуру, проверили пломбы. Затем вручил конверт с деньгами. Папку с документами он бросил на соседнее сиденье, конверт же с деньгами спрятал глубоко во внутренний карман потертого кожаного пиджака. Как всегда перед дорогой, Баранчук закурил крепкую сигарету без фильтра, вставленную в погрызенный пластиковый мундштук.

Шоферу с мундштуком курить сподручнее: МАЗ выбросил из выхлопной трубы густое облако темного дыма, и фура медленно выехала с площадки. Новицкий, уже настроившийся, что через час будет дома, мысленно выругался. В холодильнике его ждала целая упаковка баночного пива и бумажный пакет с сухой рыбой.

Теперь же получалось, что, только вернувшись от литовской границы, он вновь должен к ней ехать. Леонид умаляюще посмотрел на афганца, но во взгляде того не было жалости. Иди так, чтобы между нами оставалось несколько километров. Он не видел в этом смысла.

Хорошо знакомый немцам коньяк - слово из 8 букв в ответах на сканворды, кроссворды

Но Омар был не из тех людей, кому принято задавать вопросы. В холодильнике пиво не согреется и не скиснет. За город выехали, когда было уже совсем темно. Встречных машин почти не попадалось. Омар, незаметно для Новицкого, сунул руку под полу легкой куртки и нащупал в кобуре тяжелый пистолет. Новицкий не привык ездить медленно. Если выдавалась возможность, он гнал, сколько выжимала машина. Но теперь ему приходилось ползти как черепаха.

Тяжелый трейлер скорости выше девяноста не мог развить просто физически. Наконец афганец не выдержал. Поужинаем, куда нам спешить. В мангале зловеще краснели угли, зонтики над столиками трепыхались на ветру. Омар пил вино, Новицкому приходилось довольствоваться минералкой. Быстро остывший на свежем воздухе шашлык Новицкому приходилось резать ножом. Застывший жир покрыл его губы. Афганец же рвал мясо зубами и о чем-то сосредоточенно. Фарси, язык, на котором говорят в Афганистане, Новицкий немного знал и поэтому сперва пытался ловить слова, но вскоре сообразил: Разговор был насколько оживленным, настолько же и коротким.

Тем временем Баранчук, сидевший за рулем трейлера, не разжимая зубов, мурлыкал под нос песенку. В пластиковом мундштуке торчала погасшая сигарета, тихо играло радио, и пожилой водитель никак не мог попасть в такт с певцом.

Фура шла тяжело, словно ее под завязку набили тяжелым ДСП. В уме Баранчук прикидывал, сколько же ему осталось собрать денег до заветной покупки — белого, не старше пяти лет микроавтобуса. Он проделывал эту операцию каждый день. И каждый раз ему казалось, что осталось совсем чуть-чуть, пара месяцев. Однако всякий раз из денег, полученных за работу, на семью уходило больше, чем он рассчитывал. И тут же отбросил эту идею как негодную: Придерживая руль одной рукой, другой он извлек из заветного кармана конверт с деньгами, полученными от Новицкого.

Большинства плат и поборов он избежать не мог, и взгляд его остановился на пятидесятидолларовой купюре, отложенной специально для оплаты за проезд по шоссе. Оплату установили совсем недавно, и не на выезде из Минска, а почти на самом подъезде к границе, когда основная часть дороги позади: С легковых автомобилей денег не брали, если те следовали с белорусскими номерами. С грузовиков же драли — со всех без разбора: Первое время платили и русские с белорусами, ругались, но расставались с дензнаками.

В конце концов — не свои, а полученные от хозяина. Но славянская душа так уж устроена: Трейлер, натужно урча мотором, взъехал на подъем, и с него открылся впечатляющий ночной пейзаж: Возвышенное настроение тут же испортилось. При коммунистах ее построили за народные деньги, а теперь кому-то в карман обламывается. Столб, на котором он держался, воткнут в кучу недавно высыпанного гравия. Баранчук полез за сиденье, вытащил карту и принялся искать на ней это самое место. Возмущению его не было границ: По карте выходило, что, попав на съезд, можно проехать две деревни и вновь оказаться на шоссе, но уже за постом, где берут деньги.

Баранчук аккуратно сложил пятидесятку и засунул ее в портмоне. С этого момента она стала его собственностью. Подойдя к знаку, шофер обхватил тонкий бетонный столбик и, поднатужившись, вырвал его из кучи гравия.

Знак с глухим звоном исчез в придорожном кювете. Водитель отряхнул руки и гордо вскинул голову: Трейлер сдал задним ходом.

Сканворд со скрытым приколом

Баранчук, как законопослушный шофер, включил правые повороты, и его машина покатила по грунтовой дороге. Проселок оказался разбитым, впору только на тракторе ездить, но Баранчук, сжав зубы, вел машину. Во-первых, пятьдесят баксов он уже считал своими, а во-вторых, развернуться было уже негде. Старые приземистые домишки вплотную подступали к дороге, и фура, расцвеченная огнями, на их фоне казалась пришельцем из будущего. Даже собаки боялись лаять на машину, ползущую по их деревне. Электростанция переливалась огнями, отражалась в озере.

У самого леса подмигивал красными огоньками пункт оплаты за проезд. Новицкий нетерпеливо барабанил пальцами по рулю, ожидая, пока сквозь единственный работающий шлагбаум проедет длиннющая цистерна из нержавейки. А знаешь, Омар, что они в них возят? Афганец, продолжая думать о чем-то своем, отрицательно покачал головой.

Немцы и скандинавы у себя боятся всякую отраву хоронить, а к нам, в Беларусь, и к вам, в Россию, возят. Кому-то неплохие деньги обламываются, но не нам с тобой, а чиновникам. Живут себе люди в городке и не знают, что у них под боком бомба замедленного действия. Подобный вопрос поставил Новицкого в тупик. Цистерна проехала шлагбаум, и кассир нетерпеливо махнул рукой — мол, проезжай, чего стоишь?

С легковушек денег не берем. Омар нетерпеливо всматривался. Впереди горели стоп-сигналы большой машины, стоящей на обочине. Баранчук тем временем проклинал собственную жадность. Объездная дорога петляла среди кустов, валунов. На легковой машине тут еще можно было проехать, но длиннющая фура, того и гляди, отцепится. Те тоже были славянами и прекрасно понимали психологию соплеменников. Перед самым въездом в лес, за которым горела скупыми огнями вторая деревня, высились две огромные кучи гравия.

Между ними был оставлен узкий проезд, в который могла втиснуться средних размеров легковушка, но никак не большегрузный автомобиль. Баранчук остановил машину, спрыгнул на дорогу и принялся чесать затылок. Трижды он мерил шагами расстояние между кучами, и как ни крути, но широкий МАЗ между ними не пройдет! Водитель не жалел слов для тех, кто высыпал кучи гравия. Он вытащил из кабины лопату с длинной ручкой.

Получалось, что не только придется попотеть, но и на таможенный терминал он опоздает. Обливаясь потом, водитель разбрасывал лопатой гравий. Лезвие то и дело натыкалось на крупные камни, в темноте даже искры выскакивали. Полчаса махал лопатой Баранчук, пока вконец не выбился из сил. Даже курить ему уже не хотелось. Но, назло всем, водитель закурил. Он сидел за рулем машины, зло сжимая в зубах мундштук с дымящейся сигаретой.

Правая нога нервно давила на газ. По-хорошему, надо было бы еще полчасика помахать лопатой, но, как всякий славянин, Баранчук надеялся на авось.

Трейлер рывком двинулся с места, педаль газа пошла. Баранчук шел на первой передаче. Вздыбилась кабина, когда трейлер переваливался через гравийный вал. Затем водитель увидел перед собой уже не небо со звездами, а ярко освещенный фарами песок проселка. Это задние колеса переезжали через кучи. Виктор еще сильнее сжал зубами мундштук и добавил газа. Фура несколько секунд балансировала, затем завалилась на бок, увлекая за собой тягач.

Баранчук даже не сразу понял, что произошло. Ему показалось, будто горизонт вдруг поднялся и стал вертикально. Справа теперь были звезды, слева — лес и дорога, а фары освещали верхушки сосен. Когда Баранчук пришел в себя, то больше всего его удивило не то, что автомобиль перевернулся к этому он был готова то, что в зубах он продолжал сжимать мундштук с дымящейся сигаретой. Он уперся ногой в спинку соседнего сиденья, повернул ручку и распахнул дверцу, как люк.

Он выбрался на кабину, стал, как капитан тонущего корабля на мостике, и осмотрел картину разрушений. Фура лежала на боку. Переднее колесо трейлера медленно вращалось. Немолодой водитель с трудом спустился на землю. Ярко светила луна, освещая днища машины и фуры. Проблем появилось выше крыши. Мобильника у него не было, рации. Бросить фуру на произвол судьбы и идти в деревню искать телефон он не мог: От удара сорвало запор, никому не нужная теперь пломба болталась на порванной проволоке.

Баранчук еле успел отскочить, когда тяжелая дверца сама собой открылась и рухнула на дорогу, подняв столб пыли. Следом за ней посыпались обломки досок.

Кто-нибудь тоже поедет в объезд. Попрошу позвонить его в контору Новицкому. Он с меня, конечно, голову снимет за груз. Пыль понемногу улеглась, и Баранчук решил посмотреть, что же все-таки сделалось с грузом.

Он увидел торцы деревянных ящиков с набитыми под трафарет цифрами. Ящики были слишком маленькими для того, чтобы в них могли уместиться мягкие диваны и кресла.

Ящики, оказавшиеся теперь внизу, не выдержали нагрузки и треснули. Из обломков торчали клочья промасленной бумаги. Баранчук уже собрался было заглянуть внутрь сломанного ящика, как услышал гул двигателя. Если бы ехал трактор, могла быть надежда поставить машину на колеса.

Свет фар слепил водителя. Он не мог определить, что за машина приближается к. Ясно было одно — такой же бедолага, как и он, решивший сэкономить деньги.

Виктору даже не пришлось махать руками. Легкий мерседесовский грузовик с бортовым кузовом остановился.

Молодой парень соскочил на дорогу и сокрушенно покачал головой. Днем еще постоит, а как стемнеет, его и вытаскивают. Виктор вытащил пригоршню мятых рублей мелкими купюрами. Баранчук на колене шариковой ручкой прямо на рублевой купюре написал номер мобильного телефона Новицкого.

Пусть присылают другую машину груз перекинуть. Со всяким случиться. Никогда прежде ему не доводилось видеть, что именно он возит. Из Москвы в Минск фура приходила опечатанная. Опечатанную он и оставлял ее в Клайпедском порту. Прикормленные таможенники пропускали его без задержек, лишь штамповали документы. Он отвернул промасленную бумагу и замер… Под ней водитель увидел приклад автомата — новенький, сияющий лаком. Из-под него выглядывал ствол другого АКМа, густо покрытый заводской смазкой.

У него стало холодно внутри. Сколько раз он пересекал границу, а ведь могли тормознуть, открыть фуру, и тогда попробуй докажи, что не знал о контрабанде. Ящики были трех видов. Что в меньших, Виктор теперь уже .