Группа риска познакомь меня море

группа риска - видео

Группа риска - Познакомь меня море. Muzica moldoveniasca - Музыка на свадьбе - группа BanketBand si Alexandru Cibo - Виктор Цой - Группа крови. Группа риска Садистская корпоративная любовь Группа риска Познакомь меня, море Группа риска (3 серия) () фильм смотреть онлайн. Группа риска — Анекдоты на Арбате Анекдот.Роман Трахтенберг. Самое лучшее аудио у меня на стран Группа риска — Познакомь меня море.

Гермиона повертела письмо в руках и бросила его на стол. Всего пару часов назад она вернулась из Аравийской пустыни, где дотошные археологи откопали чью-то давно забытую гробницу и не смогли расшифровать надпись над входом.

Понятное дело, что обычно в подобных местах все надписи сводились к банальному: У Гермионы тоже возникли сложности при расшифровке: Оставалась единственная ма-а-аленькая сложность: Оставив археологов разбираться с ее идеей, Гермиона вернулась домой, предвкушая заслуженные выходные.

Требовательный стук в дверь отвлек ее от радужных мыслей об отдыхе. Гермиона поплотнее запахнула махровый халат, открыла дверь и замерла: Он окинул Гермиону оценивающим взглядом, хмыкнул, одним движением руки отстранил ее со своего пути и направился вглубь квартиры. Безошибочно прошел в гостиную, огляделся, тяжко вздохнул, двумя пальцами снял с подлокотника кресла брошенную сорочку, аккуратно переложил ее на диван и уселся, положив ногу на ногу.

Гермиона аж задохнулась от такой наглости: Снейп вопросительно приподнял бровь. Смешно, — Гермиона три раза хлопнула в ладоши, изображая бурные аплодисменты. Снейп снова хмуро ее оглядел, обвел взглядом комнату и нехотя произнес, глядя в пространство: Я не уверен, что стоило брать на рыбалку слишком умных. Форум проходил в Дублине. Современное здание из стекла и бетона принимало в свои недра самых известных британских трансфигураторов и зельеваров.

Приглашенные гости из других стран активно осваивали пространство отеля наравне с местными коллегами. Номер им достался просто отличный: Посреди спальни стояла большая двухместная кровать, а в гостиной имелись пара кресел, диванчик, столик и камин.

У меня есть просто шикарное оправдание — вы меня взбесили и в наказание отправились спать на диван. Иногда у супругов, знаете ли, бывают такие периоды взаимонедопонимания.

Где вы их только набрались? Гермиона сделала над собой волевое усилие и даже не покраснела. Я с такими работодателями не связываюсь, извините. Похоже, вы у Поттера заразились склонностью к авантюрам и способностью вляпываться в неприятности.

Гермионе страшно захотелось его стукнуть, но она сумела взять себя в руки. Вообще она никогда не страдала приступами немотивированной агрессии, но бывший преподаватель почему-то вызывал у нее глухое раздражение и периодическую жажду насилия.

Хотя, надо сказать, выглядел он сейчас вполне пристойно: Никаких сальных волос, хотя они оставались такими же длинными, какими она их помнила со времен школы, только сейчас в них серебрилась седина — совсем немного и, если не присматриваться, почти незаметно. Она бы тоже не заметила, если бы тогда у нее в квартире он не навис над ней, разъяренный, а Гермиона, не в силах смотреть в его полыхающие яростью глаза, не отвела взгляд.

А все обсуждение условий контракта. В обмен на согласие считаться его супругой на уик-энд, ей-таки удалось выторговать доступ к интересующей ее книге. Припадок буйства у бывшего преподавателя вызвали условия этого доступа: Эта перспектива и заставляла его плеваться ядом и исходить желчью. К финалу обсуждения договоренностей у Гермионы уже тряслись даже внутренности, но согласиться на час в неделю, в среду с трех до четырех после полудня, она не могла физически, потому что ясно представляла себе объем работы, и ей, в принципе, хотелось завершить ее раньше, чем она сама выйдет на пенсию.

Хотите, я трансфигурирую его в кровать? Вы не должны оставить ей ни малейшей надежды на то, что мое семейное счастье может кто-то поколебать! У нас в семье все счастливы и довольны! Гермионе показалось, что сейчас разразится гром. Она зажмурилась, втянула голову в плечи и приготовилась. Снейп отошел так же внезапно, как и появился. Гермиона приоткрыла один глаз и огляделась: Она прочистила горло, чтобы не сорваться на жалкий писк.

Из гостиной послышался кашель. Ай-ай-ай, Грейнджер, это же статья о превышении служебных полномочий! А во-вторых, я и сама являюсь сотрудником аврората. А я хочу спать. Гермиона выдохнула и достала мобильный телефон: Передай ему, что я очень-очень скучаю… Она обернулась: Гермиона вздохнула, достала палочку и отлевитировала Снейпу полотенце из шкафа. Она с вызовом посмотрела на профессора, тот в ответ хмыкнул и начал развязывать пояс халата. Гермиона зажмурилась, пискнула и пулей влетела в ванную.

Приведя в порядок скачущие галопом мысли, она приняла душ и высушила волосы заклинанием. Плевать, что они потом станут похожи на свалявшийся ком — главное, ей совершенно не улыбалась перспектива еще пару-тройку часов препираться со Снейпом. Когда она вышла из ванной, профессор лежал, закрыв глаза, на своей половине кровати, целомудренно натянув одеяло до самого подбородка.

Гермиона погасила в душе порыв устроить скандал по поводу раздела одеяла, быстро трансфигурировала себе второе из носового платка и юркнула в кровать. Гермиона готова была прикусить свой язык: Этот кордебалет мне всю жизнь испортил! Первый день форума показался Гермионе страшно интересным и насыщенным.

Для зельеваров на шестом этаже отвели огромный конференц-зал, обитый темно-коричневым с золотом бархатом. Сама она, конечно, предпочла бы секцию трансфигураторов, но новые веяния в зельеварении тоже захватили ее внимание не на шутку. Снейп таскал ее везде вместе с собой, не отпуская ни на минуту. Доклад сменялся докладом, какие-то люди подходили, здоровались, пытаясь приобщиться к славе звезды зельеварения, как поняла Гермиона их вежливые комплименты.

На прямой вопрос можно будет ответить, что ты после замужества оставила девичью фамилию. Мне жаль, что сейчас у нас на глазах рушится твоя репутация. Сожаления в его голосе Гермиона не услышала и заскрипела зубами. Это личное дело каждой женщины — с кем ей ездить по форумам и спать в одной кровати.

Ну вот где эта твоя мисс Бувье? Вся каша заварилась из-за нее, а теперь ее даже не видно! Ты вообще уверен, что она все еще лелеет насчет тебя какие-то планы? Расслабься и улыбнись мне так, как будто я дал тебе полный и бессрочный доступ к своей библиотеке.

Гермиона расслабилась и попыталась придать своей светской улыбке чуточку доброты, понимания и радости. Почему-то она была уверена, что со стороны похожа на милую восторженную идиотку. Наверное, именно так и выглядят счастливые новобрачные. Гермиона вспомнила лицо Джинни после свадьбы, и ее передернуло. У нее даже мурашки побежали вдоль позвоночника, — может быть, яблоко? Нет, дорогая, они всегда выбирают самые вкусные фрукты, — усмехнулся Снейп.

Надкусил, понял, что попал в дерьмо, и уполз. Не стыкуется у. Вдруг тебе попался переродившийся буддист? А людям свойственно надеяться на лучшее, даже попав в дерьмо. Или вот — яблоко. Она поймала его добрый и честный взгляд. Специально выбирал самое вкусное! Гермионе снова захотелось стукнуть заботливого супруга, особенно за ехидство, что светилось в его глазах.

Роскошную фигуру, словно перчатка, обтягивал шикарный твидовый костюм. Гермиона с трудом подавила желание поправить складки своей парадной мантии, смотревшейся рядом с нарядом мисс Бувье так, словно Гермиона выцарапала ее на благотворительной распродаже. Мисс Бувье подала Снейпу руку для поцелуя. Тот внимательно на нее посмотрел, пожал кончики пальцев и притянул Гермиону за талию поближе. Мы можем пройти ко мне в кабинет и обсудить детали. Гермиона хотела что-то ответить, но рука Снейпа предупреждающе сжала ее талию.

Северус столько готовился… Мисс Бувье что-то прикинула в уме и почти пропела: Снейп кивнул, Гермиона улыбнулась еще лучезарнее, мисс Бувье сделала им ручкой и отправилась дальше, даря ослепительные улыбки направо и налево, разя зельеваров мужского пола прямо в нетренированные сердца и возмущая до глубины души зельеваров женского пола. Я так и подозревала, что эта Бувье — извращенка со склонностью к му… к мизантропам. И кто-то ведь должен к нам привязываться?

Рука Снейпа словно тисками сжала ее талию. У Гермионы перехватило дыхание. Он наклонился к самому ее уху и почти прорычал: И чтобы с этого места не двигалась! Гермиона с пылающими щеками, так и осталась стоять у колонны, глядя вслед развевающейся мантии Снейпа. Она простояла там весь его доклад, периодически ловя на себе его взгляд. Наверное, доклад был очень интересным и содержательным, судя по бурным и продолжительным аплодисментам по окончании речи Снейпа.

Но Гермиона так и не смогла оценить ее по достоинству — голова была занята думами о том, как она дошла до жизни такой, кто виноват и что же теперь делать? Остаток дня они почти не разговаривали. Снейп все так же водил ее за собой, а она покорно следовала за ним, пугая окружающих приклеенной улыбкой. На банкете заботливый супруг сунул ей в руки тарелку с закусками. Принес откуда-то довольно удобный стул и посадил в уголке за кадкой с фикусом, где она наконец-то перестала изображать счастье и смогла мрачно съесть несколько тарталеток, канапе и даже пару шариков мороженого, которое ей тоже презентовал Снейп.

Похоже, ее хмурый вид несколько успокоил супруга и после мороженого он сунул ей в руки стакан с лимонадом. Она кивнула на стол с несколькими горками аппетитных и таких манящих пирожных — маленьких и безумно красивых. А я не разбираюсь в тонкостях этой вашей криптологии. А пирожных все равно хотелось до безумия, несмотря на наличие под боком тирана и деспота. Гермионе совершенно не нравилось настроение Снейпа — он мрачнел с каждой минутой, сжимая ее ладонь все сильнее.

Она не успевала за его стремительной походкой, и ей приходилось почти бежать. Перед дверью кабинета Снейп проверил, насколько легко он может выхватить палочку из рукава, крепко взял Гермиону под руку и уверенно постучал.

Получив разрешение войти, они переступили порог и первое, что бросилось им в глаза, — огромный массивный письменный стол. Тяжелый, темного дерева, с обитой зеленым сукном столешницей, он был весь уставлен ящичками, перьями, пресс-папье, чернильницами и прочей всякой разной канцелярской мелочевкой — тоже добротной и внушающей уважение к владельцу.

За столом, приветливо улыбаясь, сидела мисс Бувье. Она кивком указала им на удобные глубокие кресла, стоявшие перед столом на ярком ковре с густым ворсом.

Гермиона переглянулась со Снейпом, и они сели. Он сидел в кресле, словно изваяние, не сводя взгляда с мисс Бувье, которая, казалось, была целиком и полностью поглощена беседой с Гермионой.

Видео на тему: группа риска

Снейп бросил на нее быстрый взгляд. Что-то было не. Гермиона переводила взгляд с мило улыбавшейся мисс Бувье, протягивавшей свиток Снейпу, на его руку… — Нет! Гермиона заметила, как скривились губы мисс Бувье и злобно сощурились. Едва свиток оказался у Снейпа в руках, все окружающее померкло, в живот Гермионы словно воткнули металлический крюк и рывком выдернули внутренности, а тело вывернули наизнанку.

Фройляйн на корабле - плохой примета! Гермиона и так всегда не очень хорошо переносила аппарацию, а уж порт-ключи действовали на нее и вовсе деморализующе.

Лежа на холодном каменном полу, она мысленно успела поблагодарить Снейпа за то, что он не дал ей скушать пироженку. Скушенные пироженки смотрелись бы на этом полу еще хуже, чем канапе и мороженое.

Она шевельнулась и застонала: Интересно, на самом деле били, или это она от неожиданности просто не сгруппировалась при приземлении? Ей удалось приподнять голову. Представшая глазам картина оптимизма не вселяла: И Снейп, замерший у замшелой стены под прицелом нескольких волшебных палочек. Прицеливались четверо в балахонах и масках. У одного из Пожирателей в левой руке виднелась еще одна палочка, которую тот, судя по всему, только что экспроприировал у Снейпа.

Гермиона снова застонала и попыталась снова упасть в обморок, но тычок под ребра не дал ей такой возможности. Хотя кто сказал, что фамилия Бувье — настоящая? Поднимайся, пока я не выпустила тебе кишки! Где-то когда-то она уже это слышала. Воспоминания были далеки от приятных, а потому Гермиона предпочла подчиниться, дабы не получить очередной пинок и не злить лишний раз упоротую шизофреничку. Интересно, женщин в Пожиратели принимают только со справкой от психиатра?

Гермиона с трудом поднялась на ноги и едва подавила очередной рвотный позыв — помещение опасно накренилось, а пол решил уйти из-под ног и не вернуться.

Кое-как справившись с головокружением, Гермиона осмотрелась: Снейпа, похоже, спеленали каким-то заклинанием — он неподвижно висел в воздухе, но явно находился в полном сознании, о чем свидетельствовало непроницаемое выражение лица и злобный взгляд, которым он ее буравил.

Мог бы хоть для приличия тревогу за любимую супругу изобразить. Пока Гермиона решала — что окажется наиболее аутентичным для новобрачной: Уход от налогов или слишком потратились на форум? Похоже, ему еще и рот заклинанием заткнули. Та, осторожно, чтобы снова не закружилась голова, обернулась и застыла: Безжизненно поникшая голова, спутанные, слипшиеся от крови, волосы, опухшее лицо, заплывшие фиолетовым глаза, явно говорили о том, что кое-кто отвел душу.

Гермиона снова застонала и схватилась за голову. Я сделаю все, что вы скажете! Зачем вам еще и Рон? Он же не виноват, что когда-то мы были друзьями! Она оперлась на стену и прикрыла. Нет, так еще хуже — мир вокруг мгновенно завертелся каруселью, и к горлу снова подступил горький ком. Гермиона вытаращилась прямо перед собой и сглотнула слюну.

Ты получишь все предыдущие наработки и остальное, что еще тебе потребуется. Будешь вести себя хорошо — вы все спокойно отправитесь домой. Желательно в целом виде. Я сама о нем позабочусь! Это мой муж, и только я должна теперь о нем заботиться! Я буду переживать и не смогу нормально думать, если вы заберете его у меня!

А еще он тоже хорошо думает и будет мне помогать! Гермиона кричала что-то еще, с ужасом представляя себе искалеченного Снейпа рядом с истекающим кровью Роном. В голове что-то взорвалось острой болью, и она снова потеряла сознание. А в голову кто-то забил гвоздь и теперь с удовольствием вгонял его по саму шляпку.

Гермиона послушно сделала глоток жутко горького снадобья, после чего ее осторожно уложили на место. Через несколько минут боль утихла настолько, что она смогла открыть глаза, не боясь, что от этого простого движения голова разлетится вдребезги.

Гермиона лежала на широкой кровати, забранной цветастым балдахином. Неподалеку от кровати, спиной к ней, стоял Снейп и чем-то сосредоточенно звенел. Там же у окна прилепился письменный стол, заваленный бумагой, пергаментом, книгами и письменными принадлежностями. Гермиона попробовала приподняться и с удивлением отметила, что боль прошла. Снейп перестал звенеть, взял стакан с водой и подошел к.

Гермиона с благодарностью взглянула на заботливого супруга и с жадностью начала пить. Я, например, — сухо проинформировал. Какой талант доводить до кондиции ближнего своего нужно иметь! Нам просто часто ингредиентов для зелий не хватает. Снейп помолчал и снова зазвенел склянками. Гермиона послушно глотнула еще какую-то гадость и прислушалась к ощущениям: Она от неожиданности прикусила язык и как-то совсем забыла, что вообще хотела сказать.

Пока нас несли, я успел немного оглядеться — мне раньше никогда не доводилось бывать в этом замке. Гермионе казалось, что она бредит. Он зарылся лицом в ее волосы и прошипел: Тебе не пришло в голову, что нас подслушивают? Она зажмурилась, обняла его и отрицательно помотала головой. Жесткий секс, ролевые игры и все такое! Нам надо придумать, как отсюда выбраться! Нет, она его не просто покусает. Она сожрет его печень. Пусть останется моральным инвалидом!

Глава 6 …а так же кроссворды и страничка юмора! Гермиона просидела над манускриптом впустую три дня, пока в работе не наметился хоть какой-то прорыв. Ей беспрекословно предоставили все книги и справочники, что она потребовала.

Снейпа с Гермионой исправно кормили три раза в день, и вообще можно было подумать, что они находятся не в заключении, а в гостях у чудаковатого хозяина-параноика, опасающегося за свое столовое серебро. После того как Снейп вдоль и поперек исследовал спальню и примыкавшую к ней ванную, он оккупировал кровать и, кажется, пустил корни, возлежа на ней, скрестив на груди руки, с утра до вечера, то бессмысленно глядя в потолок, то лениво листая книги, принесенные для Гермионы.

Шрафф-Энд — первый дом, которым я владею, и первое настоящее одиночество, в котором я поселился. Ведь этого я и хотел? Конечно, мой дом, как и всякий дом почтенного возраста, даже в безветренную ночь полон тихих скрипов и шорохов, и по нему гуляют сквозняки от рассохшихся оконных рам и плохо пригнанных дверей.

Так что, лежа ночью в постели, я без труда могу вообразить, что слышу осторожные шаги на чердаке у себя над головой или что занавеска из бус тихо постукивает, потому что кто-то украдкой прошмыгнул сквозь. Вероятно, я выбрал не самый подходящий момент, на ночь глядя, чтобы писать об этом переживании, но очень уж ярко оно вспыхнуло вдруг у меня в мозгу.

Может показаться, что я забыл об этом, и в каком-то смысле я действительно об этом забыл, что подтверждает одну из возможных разгадок этого явления. Теперь я попробую его описать. Я сидел на скалах над своим утесом, положив эту тетрадь рядом с собой, и смотрел вдаль, на море. Светило солнце, море было спокойно.

Как сказано в записи, с которой начинается эта тетрадь. Незадолго перед тем я пристально всматривался в озерко среди скал и наблюдал за длиннющим красноватым, с редкими щетинками морским червем, пока он не свился причудливыми кольцами и не исчез в глубине.

Я разогнул спину и уселся лицом к морю, помаргивая от солнца. И тут, не сразу, а минуты через две, когда глаза приспособились к яркому свету, я увидел, как из моря поднялось чудовище. Иначе я не могу это выразить.

На моих глазах из совершенно спокойного, пустого моря за четверть мили от меня или даже ближе какое-то гигантское существо разбило водную гладь и дугой выгнулось кверху. Сперва оно было похоже на черную змею, потом за длинной шеей последовало продолговатое толстобокое туловище с хребтом из острых шипов. Мелькнул не то ласт, не то плавник. Целиком оно не было мне видно, но нижняя часть его тела или, может быть, длинный хвост вспенил воду под тем, что теперь поднялось из воды на высоту, как мне показалось, двадцати — тридцати футов.

Потом это создание свернулось кольцами, длинная шея описала два витка, и голова, теперь явственно различимая, очутилась низко над поверхностью моря. Сквозь кольца было видно небо. И голова была видна совершенно отчетливо — змеиная голова с гребнем, с зелеными глазами и раскрытой пастью, зубастой и розовой. Голова и спина отливали синим. А потом все это мгновенно рухнуло — кольца упали, спина еще с минуту резала зигзагами воду, потом не осталось ничего, только огромная вспененная воронка там, где исчезло чудовище.

Сраженный ужасом, я сначала не мог пошевелиться. Я хотел спастись бегством. Больше всего меня страшило, что чудовище появится снова, ближе к берегу — может быть, прямо у моего утеса. Но ноги меня не слушались, а сердце так колотилось, что любое резкое движение могло привести к обмороку. Море снова утихло, больше ничего не произошло.

Наконец я встал и медленно пошел к дому. Поднялся в гостиную и посидел, осторожно дыша и держась за сердце. Дойти до моего обычного места у окна я не решился и с полчаса просидел возле столика в глубине комнаты, прислонясь головой к стене, после чего собрался с силами и внес в эту тетрадь вторую запись.

Пока я вот так держался за сердце, дрожал и переводил дыхание, я наконец заставил себя подумать о том, что же произошло. Способность трезво мыслить и рассуждать, совсем было мне изменившая, постепенно возвращалась.

Что-то случилось, а то, что случается, можно как-то объяснить. В голове мелькнуло сразу несколько объяснений, и когда я начал перебирать их, классифицировать и сопоставлять, я почувствовал некоторое облегчение, и невыносимый безотчетный страх отступил. Позже мне показалось многозначительным, что эта тварь не вызвала у меня ни удивления, ни любопытства, а только страх.

Страх я испытал неимоверный. Я не алкоголик и, уж во всяком случае, не склонен к безудержным фантазиям. Что ж, это не исключено. А такие угри бывают? А бывает ли, чтобы угорь поднимался из моря, свивался кольцами и держался стоймя в воздухе?

Нет, что я, это был не угорь. У этого было толстое туловище, я видел его спину. Да и никакого угря, даже самого гигантского, я не мог принять за эту нечисть, эти мерзостные кольца на фоне светлого неба. На каком расстоянии от меня было это чудище и на какую высоту оно поднялось над водой? Я уже стал подозревать, что первое впечатление меня обмануло, хотя по-прежнему был убежден, что видел нечто совершенно невероятное.

Эти гипотезы я сразу же отмел. Стоило обдумать еще одну возможность. Ведь как раз перед тем, как увидеть мое гигантское чудовище, я внимательно разглядывал в озерке между скал другое, миниатюрное чудовище, красного червя со щетинками, который при длине в пять-шесть дюймов казался большим, когда извивался в тесном пространстве озерка.

Идея интересная, но абсолютно неправдоподобная, поскольку красный червь был совсем не похож на иссиня-черное чудовище, если не считать того, что оба они свивались в кольца. Да я никогда и не слышал о таких оптических фокусах.

И еще меня смущало то обстоятельство, что помнил я это чудище очень отчетливо, зрительное впечатление оставалось подробным и четким, а вот расстояние, разделявшее нас, я представлял себе все более смутно.

Разгадка, которая сейчас кажется мне наиболее вероятной еще неизвестно, останусь ли я при этом мнениисостоит в следующем, хотя признать это мне немного стыдно.

Я не алкоголик и не наркоман. Крепких напитков почти не употребляю, гашиш курил в Америке лишь изредка. Но один раз, несколько лет назад, я сдуру вкатил себе дозу ЛСД. Сделал я это в угоду одной женщине. Последствия были скверные, очень скверные. Не буду и пытаться описать свои тогдашние переживания, отвратительные и не делающие мне чести.

Скажу только, что в них фигурировали внутренности. Очень трудно, почти невозможно, было бы выразить это словами. Это было что-то гнусное в моральном, духовном плане, словно твои зловонные кишки вышли наружу и заполнили собой вселенную: Зрительные образы в моих видениях были до ужаса четкими и как бы властными, они и сейчас встают передо мной, и писать о них я не хочу. Больше я, разумеется, к ЛСД не прикасался.

Позднейших последствий я избежал и через какое-то время стал, по счастью, забывать об этом, забывать совсем по-особенному, как забываешь сны. Правда, морское чудище было совсем не похоже на то, что мне мерещилось тогда в галлюцинациях, как не было оно похоже и на красного червя в озерке.

Но ощущение ужаса было того же порядка, так по крайней мере мне стало казаться очень скоро после того, как это случилось. И процесс забывания, как мне теперь кажется, был оба раза одного порядка.

Мне говорили, что такие галлюцинации иногда повторяются спустя много времени. Должен, впрочем, сознаться, что сейчас, когда я об этом размышляю, самым сильным аргументом в пользу этого последнего объяснения является то, что все остальные абсолютно неприемлемы.

Следовало, пожалуй, отложить этот рассказ до завтра. Как бы там ни было, воспоминание теряет четкость, и чувство ужаса исчезло. Пожалуй, мне даже пошло на пользу, что я это записал. Погода и сегодня солнечная. Я опять купался с каменистого пляжика и, хотя море было довольно спокойное, опять злился на то, как трудно из него вылезать.

Пришлось лезть круто вверх, галька под ногой осыпалась и сползала вниз, а волны одна за другой окатывали меня сзади. Наглотался воды и порезал ногу. Нашел забытую в тот раз охапку плавника и принес домой.

Сильно прозяб, но слишком устал, чтобы возиться с сидячей ванной, тяжелая она, как чугунная. А таскать горячую воду наверх в ванную — нестоящее занятие. Мне пришло в голову, что, если к железному поручню у башни привязать веревку, там можно будет пользоваться ступеньками и при сильном волнении; а если найти, к чему привязать веревку на моем утесе, чтобы она свешивалась до самой воды, то и там вылезать было бы нетрудно. Надо узнать, продается ли в здешней лавке толстая веревка. И еще узнать, где можно купить баллоны с газом.

Мой дед со стороны отца был огородником в Линкольншире. Вот я, оказывается, и начал свою биографию, и какое отличное начало! Я знал, что так оно и будет, надо только дождаться. Дом его назывался Шакстон. Мне казалось, что это очень аристократично — иметь дом с названием. Кем был мой дед с материнской стороны, не знаю, он умер, когда я был еще совсем маленький. У моего деда с отцовской стороны было два сына: Мне никогда не казалось, что он наделен богатым воображением, но в этих именах слышится что-то от поэзии.

Мне с раннего детства было ясно, что мой дядя Авель пользуется большей любовью и достиг больших успехов, чем мой отец Адам. Каким образом ребенок замечает такие вещи или, вернее, почему они так заметны, так очевидны для ребенка? Наверное, он, подобно собаке, читает знаки, ставшие невидимыми за условностями взрослого мира, так что взрослые в своей жизни, сотканной из лжи, не обращают на них внимания. Но когда я говорю, что мой милый отец был неудачником, я имею в виду только грубый, житейский смысл этого слова.

Он был умный и добрый человек, с чистым сердцем. Родители моей матери жили в Карлайле, я их почти не. Моя бабка, мать отца, рано умерла и в моих воспоминаниях о Шакстоне фигурирует как фотография. Да и которого я боялся и не любил, запомнились только высокие сапоги и громкий Адам и Авель — вот кто заполнял мой детский мир, властвуя над ним, как боги-близнецы.

Мать была отдельной силой, всегда отдельной. И еще, разумеется, был мой кузен Джеймс, как и я — единственный ребенок. Дядя Авель стал преуспевающим адвокатом и осел в Линкольне, где жил в загородном доме Рамсденс — еще один аристократический дом с названием.

Рамсденс был больше, чем Шакстон. Оба эти дома до сих пор мне снятся. Со временем дядя Авель перебрался в Лондон, а Рамсденс сохранил за собой как дачу. Дядя Авель женился на хорошенькой американке, которую звали Эстелла.

Мой отец женился на моей матери, которая работала счетоводом на ферме. Имя ее было Мэриан. Отец, конечно, тоже был христианин, как и я, как и дядя Авель, пока тетя Эстелла не увлекла его в царство света.

Я не представить себе мою мать как прелестную девушку, как деву Мэриан на лесных тропинках Уорикшира. С самых ранних лет я помню ее лицо как маску озабоченности. Она была сильнее отца. С отцом мы любили, слушались и утешали друг друга тайком. Впрочем, мы все трое любили и утешали друг друга. Но втроем нам было неловко, тоскливо, не по. Сегодня утром в кухне я насмерть перепугался — мне показалось, что из кладовой вылезает огромный, мясистый паук. На поверку он оказался очень симпатичной жабой.

Я легкостью поймал ее и отнес за шоссе, за скалы, к мшистым болотным окнам. Дальше она не спеша двинулась куда-то. И как только выживают такие безобидные, беззащитные твари? Я еще побыл там немного, когда жаба ушла, поглядел на красные мхи и на растения — хвощ, который я помню с юных лет, и этот противный желтый цветок, который ловит мух. Вереска особенно много повыше, дальше от моря, в сторону фермы Аморн. Агент, который продавал мне дом, сказал, что в этих местах можно встретить орхидеи, но я их еще не.

Может быть, они — такой же миф, как тюлени. Позже я сходил в деревню, купил копченого селедочного филе беднякам заменяет лососину. Свежей рыбы здесь купить совершенно невозможно, о чем мне с гордостью сообщили все местные жители.

Порасспросил я и насчет прачечной, но толком ничего не узнал. Пока я все стираю сам, даже простыни, а сушиться расстилаю их на лужайке. Возможно, буду так делать и. Эти нехитрые занятия дают удивительное чувство удовлетворения. Забыл записать, что я обнаружил в деревне вторую лавку, вроде скобяной, в переулке позади трактира. Там, как я выяснил сегодня, имеются и керосин, и баллонный газ. Еще я купил там свечей, новую керосиновую лампу и моток толстой веревки.

При моем появлении тамошняя распивочная замолкает, а стоит мне выйти, разражается громкими хриплыми комментариями, однако я намерен заглядывать туда и впредь. Пассивная враждебность здешних жителей меня не смущает. Благодаря телевизору они, конечно, знают, кто я. Но они старательно разыгрывают безразличие, а может быть, им, при их надменной ограниченности, это и в самом деле безразлично. Возможно, для них я существо нереальное, как нереально и само телевидение.

По счастью, никто из них не навязывался мне в друзья. На второй завтрак я съел селедочное филе, быстро размороженное в кипятке отчасти эту работу уже выполнило солнцесдобренное лимонным соком, прованским маслом и чуть припудренное душистой травкой. Филе из селедки вкуснее, чем копченая лососина, разве что самого высокого качества. К нему — жареная молодая картошка консервы, свежей еще.

Картошка для меня — изысканное яство, а не скучное повседневное сопровождение к мясу. Затем гренки с сыром и горячая свекла. Расфасованный хлеб из здешней лавки — отнюдь не шедевр, но в поджаренном виде, с новозеландским маслом, вполне годится в пищу. По счастью, я очень люблю все виды хрустящего скандинавского печенья, которое рекламируют как средство для похудания. Худеть от него, конечно, не худеют. Кому суждено быть толстым, тот толстеет от любой еды.

Для меня-то это никогда не было проблемой. Теперь, раз я владею землей, надо мне завести огородик. Свежая травка для приправы — это всегда было проблемой на поприще просвещенного едока, которое я для себя избрал. Мне, конечно, не приходило в голову сеять душистые травки в родительском огороде.

Наверно, дети вообще ничего не смыслят в еде. Но где мне его устроить? Ни ту ни другую мою лужайку мне не хочется вскапывать, к тому же они слишком близко от моря. Если я тайком сам себе выделю участок за шоссе, не разворуют ли мои посевы крестьяне или какие-нибудь животные?

Надо все это обдумать. Счастливые, невинные заботы, так непохожие на былые терзания. После завтрака я отрезал кусок веревки и привязал к железному поручню у башенных ступенек, теперь она удобно свисает в море, потемнела и колышется в волнах.

На конце я завязал узел, чтобы легче было ухватиться. С утесом меня постигла неудача по той простой причине, что на нем не за что закрепить веревку. Скалы слишком гладкие и выпуклые, а до дома веревку не дотянуть — не хватит.

Купить кусок подлиннее, привязать к кухонной двери или к столбику у крыльца и каждый вечер втаскивать длинный мокрый конец в кухню? Тоже проблема, не лишенная интереса. Сама веревка — первый сорт, слегка навощенная и пахнет вином ретсина. Вид кипящей вспененной воды через некоторое время вызвал странное полуобморочное состояние, словно у меня закружилась голова и я туда свалился.

Немного обескуражило меня другое: К счастью, открытки были старые, захватанные, и я скупил весь запас за фунт стерлингов и еще получил сдачи. Да и ничего особенного этот мост собой не представляет: В часы прилива вода, прорываясь под мост, грохочет громко и глухо. Надеюсь, это не привлекает туристов. Я спросил у лавочницы, кто был Минн, но она не знает. Далекий перезвон колоколов напомнил мне, что сегодня воскресенье. Я долго смотрел на облака и подумал, что ни разу в жизни со мной этого не бывало, чтобы просто сидеть и смотреть на облака.

В детстве я бы счел это пустой тратой времени. И мать не разрешила бы мне сидеть сложа руки. Сейчас я сижу на своей лужайке позади дома, куда я вынес стул, плед, диванную подушку. Толстые, бугристые серо-синие тучи, по краям тоже синие, но посветлее, медленно тянутся по небу грязноватого, но блестящего золота — впечатление, как от тусклой позолоты. Над горизонтом поблескивает легкая, чуть зубчатая серебряная полоска, напоминающая современные ювелирные изделия.

Море под ней неспокойное, точно живое, золотисто-коричневое в пляшущих белых мазках. Еще один счастливый день. Прошел еще один день. Я решил не датировать записи, это нарушило бы ощущение непрерывности мыслей. Перечитал начало моей автобиографии!

Какие пугающие отзвуки будят мои утверждения о детстве, в которые я почему-то вложил столько уверенности. Я и не думал, что это для меня так важно. Я хотел писать о Клемент. Неужели мне правда хочется описывать мое детство? Сегодня я не купался. Днем дошел до башенных ступенек, думал выкупаться, но оказалось, что веревка, которую я привязал к поручню, каким-то образом развязалась и уплыла в море. По части узлов я не мастер. Да и веревка, пожалуй, слишком толстая, вязать из такой узлы нелегко.

Вероятно, сподручнее был бы длинный кусок нейлона. Приуныл, но ужин взбодрил меня: Базилик, вне всякого сомнения, лучшая из душистых травок. Потом молодая капуста, тушенная на медленном огне, с укропом. Вареный лук с заправкой из муки грубого помола, травки, соевого масла и помидоров, туда же вбить одно яйцо. К этому — два ломтика холодного консервированного мяса. Мясо, в сущности, всего лишь предлог, чтобы поесть овощей. Выпил бутылку ретсины за здоровье веревки, хоть она того и не заслужила.

Сейчас поздний вечер, я сижу наверху, зажег две лампы — новую и одну из старых. У новой свет не такого прелестного оттенка, но зато она не такая тяжелая. Надо купить еще таких ламп, хотя совсем без свечей я тоже, вероятно, не обойдусь.

От миссис Чорни мне досталось штук десять подсвечников, не блещущих красотой, но удобных, и я расставил их, со свечами и спичками, по всему дому, где они могут понадобиться. Запах новой лампы напоминает мне о Фрицци.

Родился я в Стратфорде-на-Эйвоне, вернее — вблизи этого города, а еще точнее — в Арденском лесу. Я рос в лесистой центральной Англии, так далеко от моря, как это только возможно на нашем острове. До четырнадцати лет я даже не видел моря. Всей своей жизнью я, конечно, обязан Шекспиру. Не живи я рядом со знаменитым театром, именно с этим знаменитым театром, я вообще не увидел бы ни одного спектакля.

Родители мои никогда не ходили в театр, более того — мать решительно его не одобряла. В ресторане я побывал в первый раз, уже когда окончил школу.

В отель в первый раз вошел и того позднее. На летние каникулы мы уезжали в Шакстон, или в Рамсденс, или на ферму, где мать раньше работала счетоводом.

Один из наших учителей был помешан на Шекспире. Этот человек тоже определил мою дальнейшую жизнь. Звали его мистер Макдауэл. Он часто водил нас в театр, мы пересмотрели все пьесы. Иногда он платил за. И конечно, мы сами ставили спектакли. Мистер Макдауэл бредил театром, это был несостоявшийся актер. Я стал его последователем и любимцем. Это он возил меня и еще нескольких мальчиков на неделю в Уэльс, к морю.

Видео на тему: группа риска

Вероятно, то была одна из счастливейших и самых значительных недель в моей жизни. Я все время пребывал в каком-то радостном безумии. Отец знал, но мы нипочем не признались бы другу, что обманываем мою мать. Отец был человек тихий, книжный и самый, кажется, незлобивый из всех, кого я знал в жизни. Я не хочу этим сказать, что он был робок, хотя робок он, вероятно, тоже. Незлобивость же определяла весь его нравственный облик.

Вижу, словно это было вчера, как он, со своей всегдашней нервной улыбкой, нагибается, подбирает на бумажку паука и осторожно препровождает за окно либо в какой-нибудь безопасный уголок в доме. Я был его товарищем, мы играли, читали; может быть, только со мной он вел иногда серьезные разговоры.

Я всегда чувствовал, что мы с ним заодно, что все самое интересное у нас с ним общее. Мы читали те же книги и обсуждали их: Нас всегда тянуло друг к другу, всегда хотелось быть. Если тебе все время нужно, чтобы человек был рядом, это и есть любовь. Позже я, помнится, часто думал, что никто не знает, до чего мой отец добрый; сомневаюсь, чтобы даже мать это знала. Мать я, конечно, тоже любил, но в ней была какая-то жесткая сердцевина, а в отце. Она верила в справедливого Бога. Как знать, возможно, эта вера поддерживала ее, когда она чувствовала, что жизнь не оправдала ее надежд.

Беда моих родителей, по крайней мере с моей точки зрения, состояла в том, что они никуда не хотели ездить и ничего не хотели предпринимать. Мать считала излишним куда-либо ездить и что-либо предпринимать отчасти потому, что это было связано с расходами, отчасти же потому, что на любом новом пути нас могли подстерегать суетные соблазны.

Отец не хотел никуда ездить и ничего не хотел предпринимать отчасти потому, что мать этого не одобряла, отчасти же из робости и некоторой врожденной вялости характера. Из моих слов может сложиться впечатление, будто отец у меня был меланхоликом, но это не.

Он ценил радости простой жизни, умел предвкушать маленькие праздники. Свою скучную канцелярскую работу он, я уверен, выполнял на совесть, а в мелкие хозяйственные дела вкладывал всю душу. Его любимым чтением, помимо того, что он считал полезным для меня, были романы и приключения.

Мать и меня он любил и лелеял. И этим был очерчен его мир. Его не интересовали ни политика, ни путешествия, ни какие бы то ни было развлечения, ни даже искусство, если не считать литературы. У него не было друзей кроме. Своего брата Авеля он любил, но сильно ли — в этом я никогда не был уверен. С моим кузеном Джеймсом он был в прохладных отношениях, потому что видел в нем моего соперника. Тети Эстеллы он стеснялся. Моя мать терпеть их всех не могла, однако держалась безупречно.

В театр я пошел, разумеется, ради Шекспира. Те, кто впоследствии знал меня как постановщика шекспировских спектаклей, и представить себе не могли, как властно этот Бог с самого начала направлял мои шаги. Были у меня, конечно, и другие мотивы. От простой и безгрешной жизни родителей, от неподвижности и тишины нашего дома я бежал к фантасмагории и магии искусства.

Я жаждал блеска, движения, акробатики, шума. Я изобретал летательные машины, ставил дуэли, я всегда, как отмечали мои критики, чрезмерно, словно ребенок, увлекался сценическими трюками. Едва ли он понимал театр или научился понимать его под моим восторженным руководством.

Извлекать из театра радость для себя — это мне удавалось потом всю жизнь, почти непрерывно. Далеко не таким успехом увенчались мои попытки убедить родителей получать удовольствие. В последующие годы я возил их в Париж, в Венецию, в Афины. Им везде было неуютно, неспокойно, они рвались домой; впрочем, впоследствии мысль, что они там побывали, возможно, и доставляла им какое-то удовлетворение. Им действительно только того и было нужно, что оставаться в своем доме, в своем саду. Я был тихим, послушным, привязчивым мальчиком; но я знал, что предстоит великий бой, и хотел победить, и победить.

Я так и сделал. Когда мне исполнилось семнадцать лет, отец задумал дать мне университетское образование. Мать этого хотела, хоть и боялась расходов.

А я вместо этого поступил в театральное училище в Лондоне. Мистер Макдауэл не зря потрудился. Идти наперекор отцу мне было невыразимо тяжело. Но ждать я не. Мать была в ужасе. Театр она считала притоном разврата и была права. И еще она была уверена, что я не добьюсь успеха и вернусь домой нищим.

Она презирала людей, неспособных себя прокормить. В этом она ошиблась и с годами хотя бы прониклась уважением к моей способности наживать деньги. Театр с тех самых пор стал моим домом; даже во время войны я был актером, врачи нашли у меня затемнение в легком оно вскоре затем прошлои в армию меня не взяли. Впоследствии я об этом жалел.

Сидр, к сожалению, оказался слишком сладким, а скромный запас вина, который я привез с собой, подходит к концу. Просто удивительно, какого накала достигают порой отношения между шофером и тем, у кого он состоит в услужении. Это огромный детина с длинными черными волосами и черными баками, этакий наглый кондуктор омнибуса викторианской эпохи.

Когда в распивочной меня пробуют разыграть, он в этом деле первый заводила. Теперь он делает вид, будто не понял моего вопроса. Посетители почти всегда одни и те же, надо полагать — бывшие батраки. Все сокрушенно качают головой. Другой голос добавляет мрачно: Я отправляюсь домой, прихватив ненужный мне сидр, купленный только из вежливости. Одной удачей я все же могу похвалиться. В маленькой комнате наверху с видом на шоссе, с того боку, где внутренняя комната и гостиная висели занавески из крепкой бумажной ткани.

Добавлю, что с другого боку этому окну соответствует окно ванной. На второй завтрак — сосиски с омлетом, жареными помидорами и чуточкой чеснока, потом готовая коврижка, которую я сбрызнул лимонным соком и залил йогуртом и сметаной. Запил сидром, чтобы не пропадал. Поев, начал выкладывать вокруг моей лужайки бордюр из красивых камней, которых собрал уже довольно.

Сам еще не знаю, нелепо это будет выглядеть или. День сегодня облачный, ветер прохладный, над морем разлит странный прозрачный полумрак кофейного цвета. К вечеру — обычный парад облаков. Светлые золотисто-коричневые облачные утесы и башни величественно взмывают ввысь, и толстые их бока подсвечены чистым золотом.

Пробовал растопить плавником камин в красной комнате, но он опять дымил. Начал наводить в доме чистоту и порядок. До чего же это приятно — наводить чистоту! Не от сознания ли, что все это твое?

Я подмел прихожую и лестницу. Отскреб огромные плиты кухонного пола давно пора. Вымыл я и огромную безобразную вазу на площадке и отполировал исцарапанный стол палисандрового дерева он заметно похорошел.

Стал было протирать камин в гостиной, но какой-то домовой, поселившийся в нем, всячески мне мешал. Теперь я занялся большим овальным зеркалом в прихожей о нем я, кажется, уже упоминал. Эта прекрасная вещь конец XIX века? Стекло немного искривилось и кое-где в пятнах, но сохранило изумительный серебряный блеск, так что зеркало кажется источником света.

Рама какого-то матового серого металла олово? Наждак придал этой металлической флоре немного больше отчетливости и мерцания.

На тряпке, во всяком случае, осталось достаточно грязи. Я только что просидел минут пять, глядя на себя в это зеркало, так что сейчас, пожалуй, самое время описать мою наружность. Казалось бы, в этом нет надобности. Да, конечно, фотографировали меня. Но фотоаппарат был мне ненадежным другом. Какое счастье, что у меня никогда не было желания стать кинозвездой. Попробую описать себя таким, какой я на самом деле. Я худощав, среднего роста.

Лицо удлиненное, с коротким прямым носом и тонкими губами. Кожа светлого ровного тона, легко краснеет. От досады или обидного слова я заливаюсь краской. Глаза у меня холодного голубого оттенка, для чтения ношу небольшие овальные стекла без оправы. Волосы светлые, прямые, матовые, коротко остриженные. Они у меня и всегда-то были без блеска, а теперь и вовсе потускнели, но не седеют.

Я решил их не красить. Несколько лет назад, когда они начали отступать со лба, я прибегнул к помощи науки и остался вполне доволен результатом. Чего фотография не способна передать, так это нежную, почти девичью фактуру моего лица я, разумеется, не ношу усов и бороды и его немного ироничное, лукавое выражение. Скажу без обиняков — лицо у меня умное.

Фотографам ничего не стоит представить человека дураком. Я часто думаю, что похож на отца, хотя у него лицо было простое и доброе, чего обо мне не скажешь. Лягу рано, с грелкой. Писать о театре будет, вероятно, не так-то легко. Возможно, мои размышления на эту обширнейшую тему составят отдельную книгу.

А сейчас лучше перейти прямо к Клемент Мэйкин. Как-никак, ведь это ей, Клемент, я обязан тем, что очутился. Здесь ее родина, она росла на этом пустынном берегу. Вместе мы здесь не бывали. Видно, я все-таки суеверен. Ее родные места дождались. Клемент была моей первой женщиной. Когда мы встретились, мне было двадцать лет, а ей по ее словам тридцать девять. Отчасти из-за той, кого я любил и потерял, а отчасти в силу моего пуританского воспитания я был девственником, пока Клемент не налетела на меня, как орлица.

Была ли она великой актрисой? Конечно, женщины все время играют роль. О мужчинах в этом смысле судить легче. Взять хотя бы Уилфрида. Кое-что мне придется сказать о театре просто для того, чтобы создать для Клемент контекст, обставить сцену для ее выхода. Она была не такая, какой ее считали, ни поклонники, ни враги не отдавали ей должного, а и тех и других у нее было в избытке. За тех, кого она любила, она дралась когтями и зубами, отметая все соображения нравственности; ради них лгала и жульничала и плевать хотела на чужие права и сердца.

Упокой, Господи, ее беспокойную душу. Чувства, если разобраться, существуют либо в самой глубине человека, либо на поверхности. На среднем же уровне их только играют. Вот почему весь мир — сцена, почему театр не теряет своей популярности, почему он вообще существует, почему он похож на жизнь, а он похож на жизнь, хоть и является в то же время самым пошлым и откровенно условным из всех искусств. Писатель, даже посредственный, может сказать немало правды. Его единственное средство воздействия тяготеет к правде.

С другой стороны, чисто формально театр из всех искусств ближе всего к поэзии. Когда-то мне казалось, что если б я мог стать поэтом, то вообще не совался бы в театр. Чтобы громогласно заявить о-себе миру, моей изголодавшейся, молчащей душе нужен был именно театр.

Театр — это порабощение человечества средствами магии: Актеры, конечно, видят в публике врага, которого надо обманывать, одурманивать, оглушать, захватывать в плен. Отчасти это объясняется тем, что публика — это в то же время и суд, чей приговор не подлежит апелляции. Здесь общение искусства с его потребителем самое тесное и непосредственное. В других искусствах мы можем осуждать потребителя: А театр бывает вынужден потакать и потакать публике, пока не добьется полного, прямого контакта, которого другие художники могут позволить себе добиваться не спеша, кружными путями.

Отсюда натиск, шум, нетерпение. Все это было частью моего реванша. Как пошло, как жестоко все это было — я оценил и прочувствовал только теперь, когда поставил на этом крест, когда могу сидеть на солнце и глядеть на спокойное, тихое море. И так же непохожая на знакомую, особенную тишину в пустом театре. Актеры — пещерные жители в живом пульсирующем мраке, который они и любят, и ненавидят.

С каким наслаждением я, бывало, раздирал напряженную тишину ожидания шумом — шумом декораций, шумом красок. Однажды я ставил пьесу с детективным сюжетом, и начиналась она так: Этот вопль неизменно производил фурор.

Между тем, а может быть именно поэтому, я довольно равнодушен к музыке. Меня восхищает сложная и, по существу, беззвучная музыкальная драма балета, а вот оперу я терпеть не могу. Клемент говорила, что это от зависти. Вагнеру я и правда завидую. Театр — это сборище одержимых. Это отнюдь не страна сладких грез. Какие уж тут грезы — безработица, бедность, неудачи, колебания одно возьмешь — упустишь другоеи, как в семейной жизни, слишком скоро убеждаешься, сколь ограниченны возможности человеческой души.

Только такие гении, как Шекспир, скрывают это или, вернее, переключают свою одержимость в духовный план. А одержимость требует тяжелой работы. Сам я всегда работал и других заставлял работать как дьявол. Мать воспитала во мне привычку к труду. Она всегда что-то делала и не терпела, чтобы другие бездельничали. Отец охотно что-нибудь чинил и приколачивал, но он был бы не прочь иногда и посидеть просто так, глядя, как жизнь течет мимо него, а вот это не разрешалось. Мать не имела по отношению к нему честолюбивых замыслов.

Она презирала суетный преуспевающий мир дяди Авеля и тети Эстеллы, хотя мне сдается, что мысль о них не давала ей покоя, как заноза. Ей просто хотелось, чтобы мой отец всегда был занят чем-нибудь полезным. К счастью, разговоры со мной о прочитанных книгах входили в число полезных дел.

Она даже не притворялась, что понимает его работу, никогда о ней не расспрашивала и скорее всего понятия не имела о том, что он делает на службе. Она управляла им дома. Она и мной управляла, но это было легко: Интервьюеры спрашивали меня, как случилось, что я стал писать пьесы. Высказывалось нелестное мнение, будто я стал писать, когда убедился, что актера из меня не выйдет.

Я начал писать еще в ранней молодости, потому что не хотел терять времени, когда бывал безработным. Я сразу заметил, как деморализующе действуют вынужденные простои на многих моих собратьев. Эти периоды стали к тому же моим университетом. Я читал, писал и обучал себя моей профессии. Поскольку люди неосведомленные и не всегда доброжелательные строили на этот счет много догадок, я хотел бы сейчас сам сказать кое-что о своих пьесах.

Все они были задуманы как однодневки, как нечто вроде легких пантомим, и все существовали только в моей постановке. Никого другого я к ним не подпускал. При отсутствии подлинно большого таланта трудно удержаться на грани между иронией и наивностью, а ирония мстит за себя абсурдом.

Я не обольщаюсь насчет масштабов моего таланта. Говорили еще, что мои пьесы — всего лишь материал для Уилфрида Даннинга. Уилфрид был великим актером. Он начинал в старом мюзик-холле на Эджуэр-роуд. Он мог стоять на эстраде неподвижно, с каменным лицом, а зрители покатывались со смеху. Потом моргнет — и они еще пуще хохочут.

Лицо у Уилфрида было одухотворенное. И между прочим, это было самое большое лицо, какое я когда-либо видел, за исключением, может быть, Перегрина Арбелоу.

Пожалуй, в каком-то смысле он действительно был единственным, кто подвигнул меня на драматургические опыты, и, когда он умер, я перестал писать. То были сказочки, пустячки, фейерверки. Только вот эти мои записи воплощают — или предвещают — то, что мне хотелось бы оставить после себя как долговечную память.

Кто-то когда-то сказал, что мне следовало стать хореографом. И я понимаю такое мнение. Многих удивляло, каким успехом я пользовался в Японии. Я-то знал причину этого, и японцы. Хотя меня называют экспериментатором, я — убежденный сторонник занавеса, отделяющего сцену от зрителей. Стою за иллюзию, а не за отчуждение. Я ненавижу бессмысленную суету вокруг сцены, вынесенной в зрительный зал, в которой тонет четкая последовательность событий.

Мятежи и прочие массовые выступления, возможно, и имеют свою ценность, но не следует смешивать их с искусством театра. Театр должен создавать условный отрезок времени и удерживать в его пределах завороженного зрителя. Театр пытается утвердить ту глубокую истину, что мы — существа протяженные, но существуем только в настоящем. Настоящее это условно, поскольку лишено свободной ауры личного восприятия и таит в себе собственные границы и выводы. Так, например, жизнь смешна, порой ужасна, но не трагична: Разумеется, в большинстве случаев театр — это грубое производство заурядных поделок, а читать не только ради режиссерских помет можно только пьесы великих поэтов.

Какой парадокс — самое легкомысленное и безродное из серьезных искусств породило величайшего в мире писателя! Никакие другие пьесы на бумаге не живут, разве что творения древних греков. Я по-гречески не читаю, а Джеймс утверждает, что они непереводимы. Просмотрев множество переводов, я пришел к убеждению, что он прав.

Группа риска =)

Разумеется, театр — это вечная смена надежд и разочарований, и в этих его циклах ярче переживается цикличность нашей обычной жизни. Радостное волнение премьеры, позор провала, усталость, когда пьеса держится на сцене долго, и бездомное ощущение, когда ее сняли с репертуара; после непрерывного cозидания — непрерывное разрушение. Снова и снова концы и разлуки, сборы в дорогу, и проводы, и расставания с теми, кто успел стать для тебя семьей.

Все это делает из людей театра кочевников, или, вернее, разобщенных членов некоего монашеского ордена, требующего подавления некоторых естественных чувств например, жажды прочного существования. Как актер, режиссер и драматург, я, конечно, полной мерой хлебнул разочарований, потерянного времени, тщетных поисков.

Так, на Бродвее все мои пьесы провалились. Большим актером я не стал, как драматург кончился. Лишь благодаря моей славе как режиссера об этом склонны забывать. Если правда, что неограниченная власть развращает, тогда я — самый развращенный из людей. Театральный режиссер — самодержец иначе он не выполняет своего назначения. Я слыл безжалостным и всячески поддерживал в людях это убеждение, что оказалось весьма удобным.

В моем присутствии актеры каждую минуту ждали слез и нервных вспышек. Большинству из них только того и нужно было — они ведь не только нарциссисты, но и мазохисты. Я отлично помню, с каким наслаждением Гилберт Опиан закатывал истерики.

Женщины, те, конечно, плакали, не осушая глаз. Когда я, уже зрелым режиссером, работал с Клемент, мы оба плакали. Боже, как мы с ней ругались! Я был беспощаден к пьянству, и это подпортило мои отношения с Перегрином Арбелоу еще до истории с Розиной.

Перегрин — пьяница самой худшей породы, ирландской. Уилфрид пил как лошадь, но на сцене это никогда не было заметно. О черт, как скверно, что его. Меня вполне устраивала закрепившаяся за мной слава тирана и деспота. Награждали меня и другими характеристиками, более гадкими и не соответствующими истине. Я ни разу не воспользовался своим положением, чтобы уволочь женщину в постель.

Конечно, театр — это все то, что думала о нем моя мать, плюс много такого, чего бедняжка и вообразить не могла. На таких людях театр и держится. Да, театр — это секс и еще раз секс, но так ли уж это важно для профессионала? Я далеко не уверен, что такая зависимость вообще возможна. Над этим стоит задуматься. Да, чтобы сыграть злодея, необходимо в какой-то мере отождествить себя с ним, но такое отождествление не бывает полным, прежде всего потому, что злодейство принимает столько индивидуальных обличий.

У каждого актера есть уровень, на котором он не способен лепить характер. Он может работать либо выше этого уровня, либо ниже. В идеале маска еле-еле касается лица. Таково мое мнение, некоторые дураки со мной не согласятся. Вспоминается анекдот про одного старого актера. Когда ему предложили роль старика, он воскликнул испуганно: Однако вернемся к моей особе.

Иные наблюдатели даже подозревали меня в гомосексуализме, потому что у меня не было беспрерывной смены любовниц.

Может быть, этому меня научила моральная гигиена моей матери. Конечно, любовные связи у меня были, и немало. Но я никогда не заманивал женщин в постель пустыми обещаниями. Кто-то Розина сказал однажды: Никогда кроме одного раза, когда я был еще очень молод я не думал всерьез о браке. Лишь однажды все тот же один раз любил без оглядки. Потом была Клемент, вечная, восхитительная, ни с кем не сравнимая Клемент.

И бывали такие милые, милые женщины. Но я не бабник. Я всегда был законченным профессионалом. Тут я был беспощаден не только к другим, но и к. Пошлые любовные интрижки, особенно внутри замкнутой группы, мешают серьезной работе. Я и сам очень подвержен ревности и имел дело со многими ревнивыми людьми. Зависть отравляла мне жизнь не так сильно. В театре жгучая зависть может прямо-таки сгубить человека, и я очень скоро понял, что, не преодолев ее, нечего и надеяться на успех.

Жалел ли я, что так и не стал выдающимся актером? Сколько раз мне задавали этот вопрос! Режиссеры всегда завидуют актерам, и я подозреваю, что чуть ли не каждый великий режиссер предпочел бы быть великим актером. Кое-кто считал, что мои актерские способности лучше проявятся в кино и на телевидении, меня пытались туда сманить, с этим связано много забавных историй, но, в сущности, ни в кино, ни на телевидение меня не влекло. Я всегда считал, что подлинное драматическое искусство — это живой театр.

Были у меня и свои заветные мечты, конечно, по части Шекспира; но на Лира я так и не отважился, а о моем Гамлете лучше и не поминать. Кажется, я хорошо сыграл Просперо в той постановке, когда Лиззи была Ариэлем. Это была моя первая большая роль, и как же давно это. Со временем тщеславия у меня поубавилось. В театре тщеславие получает такие щелчки, что, казалось бы, должно быстро поджать хвост, однако большинство актеров умудряются его сохранить — у них это не только профессиональная болезнь, но и единственная возможность не пойти ко дну.

Садистская корпоративная любовь - Самые популярные видео

Искреннее, великодушное восхищение, а оно тоже не редкость, помогает и врачует. И спокойно зачислил себя в актеры второго разряда. Это было тем легче, что к тому времени я уже с головой ушел в режиссуру.